Гуманитарные ведомости. Вып. 2 (58) 2026 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 2 (58), июль 2026 г. 71 торжество настоящего момента, красоту природной сцены, интенсивность или срочность переживания. Смерть при этом оказывается отодвинутой на периферию: она может быть эстетизирована, сведена к фону или вовсе не упомянута эксплицитно. Тем самым данные переводы формируют установку, близкую к романтическому утверждению жизни, где ценность бытия усматривается не в рефлексии о его конечности, а в самой полноте и непосредственности переживания. 3. Экзистенциализм «собственного присутствия». Третья группа переводов обнаруживает экзистенциальную позицию, отличную от стоической и романтической установок, рассмотренных выше. В центре этой позиции стоит не гармония с судьбой и не непосредственное наслаждение жизнью, а подлинное отношение человека к самому себе в горизонте конечности. Здесь важным становится не то, что происходит (жизнь или смерть), а то, как субъект существует в мире, осознавая свою конечность. Такое понимание восходит к М. Хайдеггеру, для которого смерть – это не событие в ряду фактов, а предельная возможность самого присутствия: «смерть есть возможность прямой невозможности присутствия» (см. § 50. «Прорисовка экзистенциально-онтологической структуры смерти» [20, с. 249– 252]). Предвосхищение этой возможности открывает путь к подлинности: «поскольку заступание в необходимую возможность размыкает также и все располагающиеся прежде нее возможности, в нем лежит возможность экзистентного предвосхищения целого присутствия, т. е. возможность экзистировать как способность быть-целым» [20, с. 264]. В перспективе М. Хайдеггера «подлинность» означает способность «Dasein» (способность «присутствия») охватить свою экзистенцию как целое [20, с. 42]. В более широком экзистенциальном ключе это можно интерпретировать как утверждение свободного и ответственного существования. В этом смысле данная группа переводов соотносится с тем, что можно назвать экзистенциализмом «собственного присутствия»: установка, при которой подлинность достигается через принятие своего «бытия к смерти» и преобразование этого опыта в источник внутренней силы и осознанности. Наиболее явно экзистенциальный оттенок вносит перевод А. Квятковского. Его текст более развёрнут (из-за изменённой ритмической схемы и увеличенной длины строк финальная строфа оказывается значительно объёмнее оригинала), но ключевой фрагмент – следующий: «Счастлив и осознанием того, что я ещё живой» [21]. Предыдущие строки («Так вот и я – мотылёк без забот, бабочка над травой») формируют романтический план изображения, но затем появляется опора на сознание. Счастье здесь прямо связано с «осознанием того, что я ещё живой». Это примечательный интерпретационный ход: в отличие от переводов предыдущих групп, где счастье укоренено либо в стоическом принятии, либо в романтическом наслаждении жизнью, А. Квятковский связывает его с самим актом сознания –