Гуманитарные ведомости. Вып. 2 (58) 2026 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 2 (58), июль 2026 г. 70 романтиков находить вдохновение в изменчивости природы. Так, Дж. Китс в стихотворении «To Autumn» представлял круг времён года как гармоничный и неизбежный цикл роста и увядания, где смерть – не трагедия, а мягкое угасание дня, сопровождаемое «музыкой» природы [17, с. 291]. Переводы этой группы изображают героя не просто примиряющимся с краткостью жизни, но празднующим её – живущим полно, как порхающий мотылёк. Перевод В. Л. Топорова представляет собой яркий пример романтической установки: «То жить желаю / Мой краткий срок, – / Весь век порхая, – / Как мотылёк» [18, с. 169]. Это существенное отступление от формулы У. Блейка: В. Л. Топоров не упоминает о смерти в финальной строфе, сосредотачиваясь исключительно на жизни. Высказывание «жить желаю […] весь век порхая» вводит ярко выраженный волевой и жизнетворческий элемент. Упоминание о «кратком сроке» фиксирует осознание конечности существования, но вместо равнодушия к смерти перевод подчёркивает максимизацию жизни – беззаботно «порхать» на протяжении всего отпущенного времени. Образ «порхания» и «мотылька» вызывает романтическую ассоциацию с красотой и эфемерностью, жизнью в настоящем, наслаждением «раем цветка» (см. первую строфу в [18, с. 169]) до тех пор, пока это возможно. Модальный глагол «желаю» – маркер установки, которую можно сформулировать как активную устремлённость к жизни, которая резко отличается от нейтрального «then am I a happy fly» У. Блейка. Там, где оригинал балансирует между «жить» и «умереть», В. Л. Топоров явно выдвигает жизнь на передний план и фактически исключает мотив смерти. Схожую установку воплощает С. Степанов: «А я порхаю / Над цветком – / Таким же точно / Мотыльком!» [7, с. 35]. Здесь перевод предстает как чисто описательная сцена: лирический «кадр» – «над цветком», без какого-либо упоминания о жизни или смерти. Философски значимо именно умолчание о смерти: текст погружает субъекта в чистое настоящее, подобное существованию насекомого, лишённого осознания своей конечности. Такая перспектива ближе к наивному жизнеутверждению (или своеобразному «блаженству невежества»): демонстрация счастья, в котором мысль о смерти отсутствует. Синтаксическая форма «а я порхаю…» – повествовательная, в настоящем времени, – приглашает к созерцанию, а не к рассуждению. У С. Нещеротова возникает собственный акцент: «Блаженство мошки / Познать спешу / Живым ли буду, / Иль смерть вкушу» [19]. Центр тяжести здесь переносится на «блаженство» (с оттенком почти мистического регистра) и срочность («спешу»): важно успеть пережить эту безмятежность насекомого – будь то жизнь или «вкус смерти». Таким образом, жизнь и смерть оказываются грамматически и концептуально вторичными по отношению к целевой установке – «познать блаженство». Таким образом, переводы, принадлежащие ко второй группе, смещают баланс оригинала в сторону приоритета жизни. В них акцент переносится на