Гуманитарные ведомости. Вып. 2 (58) 2026 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 2 (58), июль 2026 г. 66 предвосхищение того, что осознание нашей смертной участи может освобождать, побуждая радоваться конечности жизни, а не оплакивать неизбежное наступление смерти. Важно, что афористическая финальная строка У. Блейка открыта для интерпретации: герой может быть «счастлив», подобно мухе, либо благодаря блаженному неведению смерти, либо в силу сознательного принятия её неизбежности. Двусмысленность «happy fly», таким образом, балансирует между двумя возможностями: 1) блаженное неведение – муха счастлива, поскольку она лишена способности бояться смерти, и герой, на мгновение отбросив тревожную мысль, достигает беззаботного состояния мухи; или 2) философское принятие – осознание героем смерти приводит не к ужасу, а к более высокому счастью, основанному на принятии всего, что случается (в том числе и смерти). Условная конструкция стихотворения «If… / Then am I…» склоняет ко второй трактовке: У. Блейк логически выводит, что если утрата мысли равна смерти, то даже в смерти (отсутствии мысли) он остаётся «счастливой мухой», что подразумевает бесстрашную невозмутимость. Это и есть кульминационное откровение мыслительного эксперимента стихотворения. Иными словами, подтверждение собственного существования также означает признание его неизбежного конца, и герой У. Блейка обнаруживает, что это осознание стирает различие между жизнью и смертью. Таким образом, финальная строфа У. Блейка представляет спокойную, даже торжествующую позицию по отношению к смерти. Она заключает в себе две идеи: стоицизм (смерть естественна и не должна нарушать наше счастье) и экзистенциальную мысль о том, что осознание смерти может усиливать ценность нашей жизни. Герой становится «счастливой мухой» через метафору примирения с круговоротом жизни и смерти. Эта философская двойственность оригинала по-разному реализуется в финальной строфе стихотворения «The Fly», где каждый русскоязычный перевод, как это будет показано ниже, задаёт определённое интерпретационное поле, потенциально актуализируя особую философскую позицию. Все рассматриваемые русские переводы вариативно интерпретируют одни и те же четыре строки финальной строфы У. Блейка, однако философская установка в каждом отдельном случае обретает своё выражение в особой интерпретационной перспективе. Мы выделили несколько кластеров переводов, каждый из которых характеризуется схожей базовой моделью отношения к жизни и смерти. Ниже мы классифицируем переводы по имплицитной философской установке и обосновываем это распределение через текстовую специфику переводов. Мы также привязываем каждую установку к соответствующей философской традиции и далее показываем, как лексические, синтаксические и прочие речевые выборы переводчиков потенциально выступают в качестве текстовых маркеров соответствующей философской установки.