Гуманитарные ведомости. Вып. 1(57) 2026 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 1 (57), апрель 2026 г. выступают совесть или запрет, некие вневременные принципы, которые организуют и сдерживают хаос, ведя его к определенной цели. Здесь Харфам видит явные параллели с утверждением Бахтина об отличии романа от эпоса, что суть первого – это испытание героя [12, с. 68]. Герой романа всегда несовершенен, его характер и воля должны пройти проверку обстоятельствами. Такую же задумку Харфам находит в агиографии, поскольку в житиях святых происходит схожее испытание, только не через внешние события, а во внутренней борьбе с искушениями. Поэтому изложенная в житиях жизнь аскетов – это прото-нарратив, в них есть те же горизонтальная и вертикальная оси, что и в романах. Такое соединение романа и жития позволяет Харфаму перейти к своему главному выводу – утверждению, что нарратив – это культурная технология для осмысления и управления искушением. В основании всякого нарратива лежит сопротивление между хаосом событий и порядком смысла, нарратив не может просто течь, поскольку будет бессвязным, но и не может быть чистой структурой, потому что превратится в схему, он существует в напряжении между этими двумя крайностями. Подобно тому, как у анахорета в пустыни есть демоны-искусители, в нарративе также появляются «демоны», которые отдаляют от завершенности и создают сопротивление – это интриги, тайны, неразрешенные конфликты [12, с. 78]. Характернейший пример интернализации текстуальной традиции Харфам находит в «Исповеди» Августина, особенно его описании процесса собственного обращения. Харфам особенно отмечает, что это обращение – не спонтанный акт, а продолжение цепочки вдохновления авторитетными письменными источниками: два друга Понтициана читают «Житие Антония» и избирают отшельничество, а Августин слышит историю от Понтициана, слышит перекликающиеся с тем, что он читал у Афанасия, слова ребенка, начинает читать послания апостола Павла и обращается сам. Согласно Харфаму, обращение каждого в этой цепочке становится не актом обретения свободного и уникального «Я», а актом смирения, растворения индивидуальности в авторитетном образце, признания того, что история уже написана [12, с. 95–96]. В структуре «Исповеди» Августина Харфам также видит аскетичность: она начинается с «патрицида» – рассказа о прежней жизни и сиволического разрыва с ней, – затем обращается к внутреннему анализу сознания, размышлениям о времени, памяти и искушениях, а завершается отречением от своего «Я» как предмета анализа в пользу комментирования Слова Божьего. Ритор и грешник трансформируется в аскета, подчиняя себя авторитету текста и традиции [12, с. 108-121]. Однако Харфам отмечает интересную особенность этой трансформации: вместо того, чтобы стать сухим и «аскетичным», язык Августина как будто бы переносит на исследуемый текст Писания всю свою страстность, становясь более живым и творчески плодородным, сублимируя ранее тратившуюся на греховное энергию [12, с. 131–132]. 90