Гуманитарные ведомости. Вып. 1(57) 2026 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 1 (57), апрель 2026 г. могло бы быть сопряжено нечто, вызывающее чувство неудовольствия. Человек не может «определить с полной достоверностью, что сделает его воистину счастливым», и что поэтому безусловно следует включать в истинное понятие собственного счастья [там же]. Вывод, к которому подводит читателя цепочка кантовских аргументов: что все элементы возможных понятий о счастье имеют эмпирический характер, что эти понятия принципиально неопределенны и неотменимо амбивалентны, а потому не могут служить основанием даже для общечеловечески значимых (в смысле Канта – относительно общезначимых) практических законов, - сам по себе нисколько не противоречит возможности для основанных на них ассерторически- практических принципов и велений быть, наряду с эмпирическими суждениями в составе теоретического знания, синтетическими суждениями a posteriori. Дело, однако, в том, что логическое определение этих принципов и велений как синтетических либо аналитических само по себе никак не соотносится с сознанием их как практических велений разума. Кант заключает отсюда, что, следовательно, само понятие о счастье как практической цели есть «идеал не разума, но воображения» [7, c. 137], и «чтобы быть счастливым, нельзя действовать по определенным принципам» [там же], а значит, правила благоразумия, «говоря точно, совсем не могут повелевать, т.е. объективно представлять действие практически необходимым» [7, c. 135, 137]. Этот вывод, однако, несмотря на массовое согласие с ним кантианцев и кантоведов, нельзя признать строго обоснованным. Если a priori верно, что всякий человек стремится к счастью как практической цели, то из одного того, что никто не в силах a priori однозначно и всеобщезначимо (значимо для каждого разумного существа) указать состав понятия об этой практической цели, и что это понятие о цели в каждом субъекте оказывается не полностью определенным , отнюдь не следует, будто на этом основании мы можем отказать тому правилу или велению, которым действительно руководствуются люди в своем стремлении к личному счастью, в достоинстве определяющего волю принципа или мотива , или уверять, что «в действительности» человеком всегда руководят только идеи разума, а не стремление к счастью. Пока мы исследуем только понятие о цели , мы вообще еще не вступаем в область практического разума в собственном смысле, как способности осуществления целей. «Отменное здоровье», вообще говоря, в самом деле может быть поводом к «излишествам» [7, c. 135], однако тот, кто действительно желает себе здоровья, желает не этих излишеств, а излечения от болезни или укрепления телесной слабости. Каждое из указанных Кантом теоретически возможных неприятных следствий отдельных элементов понятия о счастье имеет силу и значение лишь до тех пор, пока это понятие, как бы оно ни было теоретически неопределенно , не становится мотивом , определяющим основанием воли, а тогда, будучи неопределенно как понятие (в «теории»), оно оказывается весьма определенным как основание мотива (на «практике»). Тогда оказывается, например, что все люди хотят « долго жить и при этом быть здоровыми » [9, c. 115; курсив Канта. – А. С .], или же долго жить и обладать достаточным 78