Гуманитарные ведомости. Вып. 1(57) 2026 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 1 (57), апрель 2026 г. благодаря этой причинности как способности законодательства «чистых законов, определяемых совершенно a priori» [3, c. 585 (В828)] становятся возможными поступки, определяемые «основаниями разума» вопреки «эмпирическим причинам», как, с другой стороны, появляется возможность говорить, что нечто, совершившееся в согласии с порядком природы и ее законов, тем не менее в моральном смысле не должно было совершиться [3, c. 421 (В578)]. Чистые, a priori определяемые практические законы, «цель которых дается разумом совершенно a priori и которые предписывают не эмпирически обусловленно, а безусловно», – это, по определению первой «Критики», моральные законы, и только они относятся к «практическому применению чистого разума» [3, c. 585 (В828)]. В противоположность им и изучающей их практической философии в узком смысле, «учение о благоразумии» представляет собой теорию, в которой «всю задачу разума» составляет понятие о счастье/блаженстве как совокупности «всех целей, внушаемых нам нашими склонностями», и «согласование средств для достижения этой цели» [3, c. 584 (В828)]. Поэтому в учении о благоразумии разум «может доставить только прагматические законы свободного поведения для достижения целей, данных нам чувственностью» [3, c. 585 (В828)], но никак не чистые практические законы. Подобный взгляд фактически означает выведение принципов благоразумия за пределы этики как практической философии. (В годы работы Канта над «Критикой чистого разума» непрагматические законы практического разума были для философа лишь абстрактной возможностью, получившей концептуальное основание только в «Основоположении к метафизике нравов» [об этом см.: 11, c. 197-198)]). К такому же видению места теории условно-практических норм Кант склонялся затем в «Критике способности суждения»: для практической философии как специфической философской теории, указывал он здесь, есть достаточное основание, только если ее принцип «основан на сверхчувственном», обнаруживающем себя через моральные законы, а не почерпнут из «всегда чувственно обусловленного понятия природы» [2, c. 13]. Прагматические законы благоразумия необходимо условны , так как сопряжены с эмпирическими «условиями осуществления нашей свободной воли» [3, c. 584 (В828)]. Эти законы регулируют достижение целей, мотивированных человеческой чувственностью . То и другое вполне бесспорно; но в свете общего кантовского понятия о «теории» и «практике» существенный в практическом отношении момент состоит не в теоретическом определении действующих здесь причин, мотивов и условий, как «разумных» или же «сугубо чувственных», а в практическом определении теми или иными принципами разума свободного произволения в его явлениях, т.е. в его действиях в мире. Одно дело, является ли представление , лежащее в основании практического принципа, эмпирическим или рациональным; совсем иное дело – оказывает ли сам принцип определяющее действие на волю, как способность осуществления, приводит ли его сознание к достижению цели воли. Подобное соображение уже наводит на мысль о том, что (как мы и увидим ниже) во 68