Гуманитарные ведомости. Вып. 1(57) 2026 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 1 (57), апрель 2026 г. структуры уступает локальности и произвольности трактовки знака. То есть, речь идет снова о мимесисе, который, по мнению Адорно, «уступает» случайности индивидуальной трактовки. Можно сказать, произвольного видения, но неизменно узнаваемого, вызывающего у воспринимающего отклик. Что же делать после такой тотальной деконструкции, когда вера в способность сопереживать, подражать, а значит понимать другого серьезно поколеблена. Для нас это означает сомнение в самой миметичности, а значит в и самой основы оперы. И Гадамер предлагает вернуться к началу, а именно теории мимесиса у Аристотеля и уточнить как он понимает это ключевое понятие. Оно заключается не просто в подражании как «простом» воспроизведении, создании подобия, а наиболее точном воспроизведении [3, с. 236]. И речь здесь идет не столько о воспоминании, сколько о познании, которое приносит радость от встречи с уже известным. Мимесис, тем самым, припоминание ранее виденного, что опера нам и дает. И второе, помимо узнавания сути объекта, также важное, узнавание связано не только со случайным, но также всеобщим, которое и узнает зритель [3, с. 237]. Гадамер продолжает, для греческого сознания таким гештальтом, узнаваемым всеобщим был миф. И даже сегодня, при всем разрушении христианских установок, узнавание все еще происходит. Все еще сохраняет свою действенность «естественная образность европейского предания» [3, с. 238]. У Вагнера, а мы можем ему довериться ему в этом вопросе как никому другому, также есть позиция относительно миметичности. Только она не выражена в явной форме, а проходит подстрочником к его размышлениям об опере и ее назначении. В статье «Опера и драма» он пишет: «Первый и важнейший шаг к познанию заключается, таким образом, в том, чтобы понять явления жизни такими, каковы они в действительности, сделать это сначала без всякой оценки, стараясь как можно нагляднее и правдивее определить их связь и значение… Беспристрастнейшее отношение к голой неискаженной действительности делается отныне руководящей нитью поэтов: понять и представить людей и их положения не так, как их раньше воображали, а каковы они действительно, составляет отныне задачу уже не только историка, но и поэта, желающего воплотить действительную жизнь в сжатом образе» [2, с. 378]. А предшествует этому тезису рассуждение о том, что только нетронутая человеческой деятельностью природа, если мы можем ее себе вообразить, может быть свободной от искажений. Человек же в своем восприятии подвержен искажениям. И только в своей связи с другими людьми и окружающей средой человек может понять себя. И только поэт имеет возможность столкнуться с «голой действительностью», очевидно, через то всеобщее в своем творчестве, которое Адорно определяет как гештальт [2, с. 385]. В статье «О назначении оперы» Вагнер поднимает другой аспект, утверждение о том, что опера стала причиной упадка театра. Сред причин снижения популярности последнего, он отмечает появление великих немецких драматических поэтов, произведения которых не могли не сказаться на театре и 128