Гуманитарные ведомости. Вып. 4(56) 2025 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 4 (56), декабрь 2025 г. 23 доминирующее чувство восторга перед жизнью. Надо сказать, что и сам писатель совсем не чужд подобного мироотношения. Хорошо известна одна его дневниковая запись: «Смотрел, подходя к Овсянникову, на прелестный солнечный закат. В нагроможденных облаках просвет, и там, как красный неправильный угол, солнце. Всё это над лесом, рожью. Радостно. И подумал: Нет, этот мир не шутка, не юдоль испытания только и перехода в мир лучший, вечный, а это один из вечных миров, который прекрасен, радостен и который мы не только можем, но должны сделать прекраснее и радостнее для живущих с нами и для тех, кто после нас будет жить в нем» [Дневник, 14 июня 1894]. Вместе с тем, Толстой понимает, что это возвышенное чувство – совсем не беспроблемная и никак не гарантированная эмоция. Во-первых, он знает о возможности «ложного катарсиса» и описывает его, например, в повести «Казаки», когда главный герой Оленин вдруг осознает, в чем счастье – делать добро другим людям: «И вдруг ему как будто открылся новый свет. ‘‘Счастие – вот что, – сказал он себе, – счастие в том, чтобы жить для других. И это ясно. … Любовь, самоотвержение!’’. Он так обрадовался и взволновался, открыв эту, как ему показалось, новую истину, что вскочил и в нетерпении стал искать, для кого бы ему поскорее пожертвовать собой, кому бы сделать добро, кого бы любить» . … ‘‘Ведь ничего для себя не нужно, – все думал он, – отчего же не жить для других?’’. Он взял ружье и с намерением скорее вернуться домой, чтобы обдумать все это и найти случай сделать добро, вышел из чащи. … Ему стало так страшно, как никогда. Он стал молиться богу, и одного только боялся – что умрет, не сделав ничего доброго, хорошего; а ему так хотелось жить, жить, чтобы совершить подвиг самоотвержения. … Он поздоровался с казаками, но, еще не найдя предлога сделать кому-либо добро, вошел в избу. И в избе не представилось случая» [14]. Толстой подшучивает, подтрунивает над своим героем, у которого катартический запал моментально улетучивается так же, как у героя Достоевского. Если бывает на свете истинное чувство, то, вероятно, где-то должно иметь место чувство ложное, или ошибка чувства. Так и случилось с Олениным. Во-вторых, герои Толстого испытывают очень специфический катарсис в пограничных ситуациях, как сказал бы Ясперс. Большинство пограничных ситуаций – тяжелые, горькие, печальные, поэтому возникает в них совсем иное чувство, которое мы бы решились назвать «катарсисом смерти». В нем сквозит отношение к смерти как к чему-то важному, возвышенному, отрешенность от жизни и – вместе с тем – страх и глубокая печаль. Неоднократно в этом чувстве пребывает князь Андрей. Одна из таких ситуаций – встреча со старым корявым дубом по пути к имению Ростовых. Вторая – пожалуй, самая трагическая. Этот фрагмент необходимо привести полностью. Перед Бородинским сражением князь Андрей лежит в разломанном сарае деревни Князьково, и страшные мысли не оставляют его: «возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует