Гуманитарные ведомости. Вып. 3(55) 2025 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 3 (55), ноябрь 2025 г. 68 удивлении перед бытием есть нечто и от ужаса. Это состояние захваченности, изумления и потрясения от факта самого бытия. Если удивление рассматривать не как психологическое состояния, но как состояние, в котором раскрывается весь мир, весь его бесконечный пространственновременной континуум, то вместе с восхищение и изумлением может появиться и ужас от абсолютной непостижимости и непредставимости этого» [7, с. 219-221]. На наш взгляд, эта цитата наиболее точно характеризует поэтическое творчество в целом, определяя поэзию как особый тип философствования. Ужас и удивление соединяются в поэзии Гумилева: с одной стороны, он предстает как открыватель, конкистадор, путешественник, воин, вдохновленный удивлением перед бытием; с другой – это удивление открывает перед ним непостижимость мира, превращаясь в ужас и перед сущим, и перед Ничто. Наиболее ярко это настроение – переход от удивления к ужасу и наоборот – описано в стихотворении «Звездный ужас» [4, с. 366]: люди, впервые вглядевшись в ночное небо, осознают его бездну и видят звезды, по которым угадывают отголоски мифов. Взгляд в небо для них – погружение в Ничто. Гумилев описывает метафизический ужас , как впечатление от того, что выходит за границы привычного опыта. Оказавшись за границами своего опыта, некоторые из людей племени умирают от ужаса, сходят с ума, но, в конце концов, оставшиеся удивляются красоте и бесконечности бытия, и поют, не в силах иначе выразить приобщение к непостижимому. Персонажи стихотворения не зря помещены автором в древность – поэт показывает, что ужас и удивление являются наиболее древними состояниями человеческой природы, открывшими дорогу цивилизации. В данном случае, эйдолология передает ощущение ужаса через повествование, напоминающее мифы или легенды. Здесь нет конкретного образа, вызывающего ужас: эйдолология ужасного выражается в описании поведения людей, объятых ужасом. Подобное описание ужаса используется и в стихотворении «Венеция», но, в отличие от «Звездного ужаса», персонаж стихотворения выходит за грань привычного опыта в большом цивилизованном городе. Гумилев описывает сущее, узнаваемые культурные артефакты города (каналы, гондолы, собор святого Марка, статую льва) как бы подчеркивая обыденность метафизического ужаса, повседневную возможность поворота к Ничто. Смерть путника, охваченного ужасом, остается тайной, как и ужас, который привел его к смерти. «Чу, голубиного хора Вздох, воркованье и плеск. Может быть, это лишь шутка, Скал и воды колдовство, Марево? Путнику жутко, Вдруг… никого, ничего? Крикнул. Его не слыхали, Он, оборвавшись, упал