Гуманитарные ведомости. Вып. 3(55) 2025 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 3 (55), ноябрь 2025 г. 47 Смерть как глубокой трагический факт жизни, не только обрывающий ее течение как биологического процесса, но разрушающий во многом ее смысл, характерен для многих видных представителей русской религиозно-философской традиции. Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, В. С. Соловьев, Н. Ф. Федоров, К. Н. Леонтьев, В. В. Розанов, Н. А. Бердяев, Е. Н. Трубецкой, С. Н. Булгаков, В. В. Зеньковский, И. А. Ильин, Г. В. Флоровский, Д. С. Мережковский, А. П. Платонов, В. М. Шукшин и многие, многие другие сформировали канон восприятия смерти как высшего трагического события, порой абсолютного зла, несовместимого с природой человека, направленной на добродетельную, созидательную и творческую жизнь. Русским философам менее всего присущ биологизаторский взгляд на смерть как на «закон природы», естественный и необходимый для жизни. Русская философия – это во многом метафизика смерти, которая видит как раз ее «беззаконие» и недолжность. Неприятие смерти как косности, вещества, статики, бездушной материи изначально в сознании русских философов. А. С. Хомяков в «Семирамиде», раскрывая духовную жизнь народов, говорит: «Мысль человека живет, и от этого она принимает все живое и отвергает все мертвое» [31, с. 124]. Это неприятие, отвержение смерти основано не на страхе смерти, не на эгоистическом желании избавиться от него, а на понимании духоносности жизни, ее оживляющего и воскрешающего начала. Разрушительное действие смерти на духовные основы жизни особенно мучительно и болезненно воспринимается русскими философами. У Толстого, Достоевского и Федорова это иногда приобретает предельные формы. Например, такой предел – это «арзамасский ужас» Толстого: «Я живу, жил, я должен жить, и вдруг смерть, уничтожение всего. Зачем же жизнь? Умереть?» [27, с. 472]; в «Кроткой» Достоевского: «Косность! О, природа! Люди на земле одни – вот беда! … Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солнце и – посмотрите на него, разве оно не мертвец? Все мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание – вот земля!» [8, с. 585]; Федоров говорит о подрыве родства смертью, которая загоняет человека в состояние сиротства и одиночества, но стимулирует и на ее преодоление: «только смерть, лишая нас существ, нам близких, заставляет нас давать наибольшую оценку родству, и чем глубже сознание утрат, тем сильнее стремление к оживлению». В этом глубочайший трагизм смерти, делающей трагичной и саму жизнь. И в то же время, русские философии, раскрывая этот «темный» аспект смерти, раскрывают и ее «светлый» лик, обнаруживая, тем самым, глубочайшую противоречивость смерти, невозможности лишь ее однозначно-негативной оценки. Так, у С. Н. Булгакова в его «Софиологии смерти» это выражено наиболее полно. «Смерть должна быть понята не отрицательно, как некий минус мирозданья, – говорит Булгаков, – но положительно, как вытекающая из самого его основания» [4, с. 303]. В такой же тональности мыслят и другие философы, в частности, И. А. Ильин, мысль которого исполнена в жанре духовной апологии