Гуманитарные ведомости. Вып. 1(57) 2026 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 1 (57), апрель 2026 г. сосредоточен там, где совершается определение воли к действию согласно принципу и осуществление предмета согласно понятию о нем. Императив, который «говорит» мне, – или точнее, если учесть принципиальную двусоставность всякого практического предписания, логический аспект которого «говорит», что действие хорошо для некоторого возможного намерения, есть, в терминах Канта, проблематически- практический принцип. Хотя Кант настаивает, как на чем-то самоочевидном, на аналитическом характере этого императива (точнее говоря, лежащего в его основе суждения практического познания), проблематически-практический принцип соединяет в себе правило оценки выражаемого этим принципом «в задаче» объективно, хотя и условно, доброго и правило определения воли сознанием этого условно-доброго, и потому, даже как положение этической «теории», есть синтетическое суждение. Но, помимо этого, проблематический принцип всегда предполагает еще и практический синтез , или собственно реализацию предмета воли согласно понятию о нем, тогда как при сугубо «теоретическом» представлении дела в мысли о цели (предмете) действия всегда аналитически заключается и ее практическая реализация. Если поэтому впоследствии, на основе подобного рода аргументов, Кант принял решение устранить проблематические императивы из системы своей практической философии, то это, можно сказать, произошло вследствие недостаточного учета (прямым текстом отмеченного самим философом) собственно этического аспекта проблематических норм практического разума. Императив, определяющий действие как хорошее средство для достижения цели личного счастья/блаженства, как действительной цели, к которой в силу своей природы стремятся все люди, Кант низводит с пьедестала (на котором он пребывает в эвдемонистических теориях морали), указывая на эмпирический источник и принципиальную неопределенность лежащего в основании понятия о счастье как цели. Выясняется, однако, что, несмотря на то и другое обстоятельство, это понятие может быть достаточным мотивом пунктуального соблюдения ассерторических правил; это может быть заметно, правда, лишь при предпосылке такой антропологической «теории», в которой основания морали не безусловно определяются рассудочными понятиями о цели (предмете) доброй воли, и в которой поэтому «практика» осуществления цели имеет свою, более целостную правду. Именно поэтому в итоге (в «Метафизике нравов») Кант вывел за границы своей критической этики предписания личного счастья, но не императивы счастья вообще. Между тем вполне очевидно, что гипотетические императивы обоих типов представлялись Канту (как и большинству его интерпретаторов) преимущественно в их « теоретическом » аспекте, как суждения практического познания , почему и мог возникать вопрос о том, являются ли они аналитическими или же синтетическими, или о том, является ли основополагающее для практического принципа понятие (счастья) определенным или неопределенным. Практический аспект условного императива обнаруживался лишь эпизодически и «на полях»: там, где основополагающая в нем (хотя сама по 81