Гуманитарные ведомости. Вып. 3(55) 2025 г

Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого № 3 (55), ноябрь 2025 г. 65 of the terrible in Gumilyov's poetry, in the typology of the poetic eidolology of the terrible. The result describes the content of the eidology of the macabre, and concludes which poems most vividly demonstrate the existential nature of Gumilev's poetry, which can be characterized as "projection into Nothingness." Keywords: N. S. Gumilev's poetry; philosophy of poetry; philosophy of horror; Nothingness; eidolology of poetry. DOI 10.22405/2304-4772-2025-3-64-73 В своих заметках о Николае Гумилеве Анна Ахматова с досадой отмечала, что ни одна тема его творчества не угадана критиками: «Невнимание критиков (и читателей) безгранично. Что они вычитывают из молодого Гумилева, кроме озера Чад, жирафа, капитанов и прочей маскарадной рухляди? Ни одна его тема не прослежена, не угадана, не названа. Чем он жил, к чему шел? Как случилось, что из всего вышеназванного образовался большой замечательный поэт, творец «Памяти», «Шестого чувства», «Трамвая» и т<ому> п<одобных> стихотворений» [1, с. 223]. Возможно, это преображение стало результатом предчувствия ранней гибели. Ужас, приоткрывающий грядущую пустоту смерти, в поэзии Гумилева облечен в образы, которые особенно заметны в его поздних произведениях. Можно предположить, что Гумилев стал более глубоким поэтом в поздний период творчества потому, что его поэтические высказывания превратились в философствование благодаря ужасанию – как фундаментальному философскому настроению. Ужасание, путешествия и Ничто Вяч. Иванов пишет о Гумилеве как о «позднем поэте», сравнивая его поэзию последних лет с «предсмертной вспышкой звезды»: «…уподобление для того, чтобы охарактеризовать поэтическую судьбу самого Гумилева, развитие его дара…напоминает взрыв звезды, перед самым своим уничтожением внезапно ярко вспыхнувшей и пославшей поток света в окружающие ее пространства…» [3, с. 5]. Иванов подчеркивает, что у некоторых поэтов, например, у Лермонтова, творчество проходит через некую границу, незадолго до трагического конца жизни, после которой становится иным, достигая невиданных ранее высот: «этот рубеж полностью изолирует вершинные предсмертные взлеты, ото всего, что было до них» [3, с. 6]. В глазах своих читателей Николай Гумилев предстает искателем приключений и путешественником. О важности путешествий, которыми Гумилев пытался преодолеть разочарование и от любви, и от творчества, говорила Анна Ахматова, заметив, что и путешествия разочаровывали поэта, поскольку он не находил в них то, что искал, «золотой двери» [1, с. 223]: что бы ни имелось в виду, очевидно, что это был поиск некого выхода – Новой Индии, Эльдорадо, о которых поэт часто упоминал в своих стихах. Несмотря на это, путешествия были для поэта «лекарством» [1, c. 223], которое помогало смягчить трагедию любви и поэзии, но не могло вылечить от нее. Путешествия и ужасание в