Молодежь и наука - третье тысячелетие 2018

44 ское творчество (как высшая форма поэзии в слове и поэзии вообще) это общее дело, «опыт разделимый и оглашаемый <…> непосредственно явленный, разы- гранный» [4, с.112] в произведении, что позволяет пережить его не только ав- тору, но и читателю. Специфику поэтического опыта, то есть поэтического «другого» и «ново- го», Ольга Седакова определяет так: «Поэзия занимается ˝другим˝, от этого я не откажусь, но ее ˝другое˝, в отличие от известного мне ˝другого˝ эпигонства, об- ладает той же страстью реальности, что и так называемая жизнь, – и большей» [4, с. 32–33]. Рассмотрим подробнее, в чём это проявляется. Во-первых, «со- стояние поэзии <…> отзывчивость» [4, с. 92–93], и тогда поэзия – это ответ ре- альности. Во-вторых, в этом ответе реальность предстаёт в ином свете («поэт, в то время когда он поэт, хорошо знает, что нет на свете вещей, к которым можно снисходить. <…> Но если бы не волшебная дудка, играющая поэту над их кладами, он никогда бы об этом не узнал – вернее, они в его прозаическом уме никогда бы этого не узнали, своего богатства» [4, с. 92]).Это «богатство вещей», новый смысл, необходимый миру, – «то, что в его сути присутствует в виде нехватки, как предмет тоски и просьбы» [4, с. 53]. В-третьих, так как по- эзия дарует этот смысл миру («выдёргивает жало небытия» [4, с. 53], а потому и обладает большей страстью реальности, чем «так называемая жизнь»), то она является не просто особым ви́дением реальности, но «сильным поступком» [4, с. 33], который воздействует на реальность. Последнее – «принятие вызова от- крытой тоски бытия» [4, с. 35] – определяет ещё одну черту поэзии – её герой- ность: «лирика <…> в сущности своей геройна» [4, с. 33]; «называя же, напри- мер, пейзаж ˝поэтичным˝, мы подозреваем в нем некую потенциальную сюжетность, событийность, глубоко проникающую в вещи. А где происшест- вие – там герой» [4, с. 86]. Следовательно, вопрос о сущности поэзии связан с проблемой личности. Таким образом, в особом свете предстаёт не только мир (который даётся в своей цельности [4, с. 17], одарённый чудесным новым смыслом [4, с. 53]), но и человек, что и подводит к вопросу об антропологическом смысле поэзии. В эссе «Поэзия и антропология» и «Поэзия и её критик» Ольга Седакова называет поэзию «опытом человека невероятного» [4, с. 112], или «человека невозможного» [4, с. 119]. С этим определением связано противопоставление «актуальной антропологии» («вот какой имплицитной и практической картиной человека мы располагаем: это существо, не способное самостоятельно, своими силами создать нечто всерьез значительное, безупречное, невозможное с обы- денной точки зрения» [4, с. 104]) и «антропологии возможного», потенциаль- ной («впечатление нечеловеческого как сущности поэтического» [4, с. 104], тре- бование искусства «забыть себя» [4, с. 99]). Чтобы прояснить эти положения, необходимо ответить на два вопроса: что в поэзии (а именно в поэтическом произведении как наивысшем воплощении поэтического опыта с возможно- стью разделить его) вызывает впечатление нечеловеческого и в чём заключает- ся «опыт человека невероятного». Ответить на первый вопрос можно, раскрыв то, какое значение в поэтоло- гии Ольги Седаковой имеет понятие формы. Основываясь на работах Л. С. Вы-