V Милоновские краеведческие чтения

166 Но, думаю, не только это. А ещё личностное неравнодушие, соучастие, любознательность, без пафоса и показухи скромная активность гражданина. Приведу только три примера. Когда на гастролях в Вильнюсе желающие собрались во дворе театра, что- бы посетить Мемориал «Пирчупис» на месте сожжения фашистами литовской деревни, и после долгого ожидания сломанного где-то автобуса стали расхо- диться, мама взяла за руку 11-летнюю дочь и сказала: «Мы поедем сами!». Не- близкая дорога к вокзалу и от вокзала до памятника «Скорбящая Мать» у дере- венского Музея (и обратно) стала для меня на всю жизнь без высоких слов (мы молчали) дорогой воспитания, питания души и памяти. Когда в июне на рассвете после выездного спектакля под Минском устав- шие сонные артисты возвращались в город, на пути автобуса стал приближать- ся высокий холм – Курган Славы, который белорусы по горсти земли сложили в память о трагедии войны. «Остановка!», – скомандовала ведущая/ведающая: «Кто со мной?!» (пошли не все). И поднявшись бегом по «винтовой» дороге во- круг Кургана, еле переводя дух, мы стояли на вершине среди полей; всходило солнце и летел белый аист… «Белый аист летит…» («Песняры»). Какие ещё нужны слова о воспитании? Когда в Керчи (город-герой) мы с братом в своём детском эгоизме (кани- кулы, море, театр…) не обращали внимания на хозяйку бедной хибарки (вы- бор – меньше платить за детей), мама, обременённая заботами и в театре, и в быту, и нашим отдыхом, стала замечать, что наша одежда выстирана и вы- глажена, наведён порядок в комнате… И всё это – дело рук немолодой, всегда улыбающейся, неразговорчивой, как бы прячущейся хозяйки. Мама нашла с ней общий язык лишь незадолго до отъезда: у этой Матери на её глазах фаши- сты расстреляли мужа и троих сыновей, подпольщиков. И моя мама восприняла так близко к сердцу эту историю, что долго из Тулы писала письма в Керчь… Я…Это! помню … « О, память сердца! ты сильней Рассудка памяти печаль- ной… » (К. Батюшков).