V Милоновские краеведческие чтения

123 не допускающим проникновенного диалога душ. Сама Цветаева открыто про- тивопоставляет «кудри» и «душу», скажем шире – душу и пол, притом послед- ний заслоняет дорогу для любви душевной: Грех над церковкой златоглавою Кружить – и не молиться в ней. Под этой шапкою кудрявою Не хочешь ты души моей! [Цветаева 1993–1995, I, 527]. Цветаева вслед за многими женщинами ее эпохи уверена, что если в ней видят женщину, то не видят человека, а тем более – творческую личность. Это связано с коренными приметами гендерного порядка первой трети ХХ в. Как пишет К. Эконен, для андроцентричного общества характерны «бинарное и комплементарное противопоставление полов», «нейтральность» маскулинной и «маркированность» фемининной категорий. Иными словами, маскулинное отождествляется с общечеловеческим, а фемининное – это сугубо женское, при этом фемининное не функционирует самостоятельно, но лишь вместе с катего- рией маскулинного, стоящей к ней в оппозиции [Эконен 2011, 29-30]. В цвета- евском понимании гендера, разумеется, не последнюю роль сыграло платони- ческое учение, развивавшееся в дискуссиях символистов и других мыслителей первой трети ХХ в. Для Платона любовь (эрос) представляла собой «лестницу любовного восхождения» до идеальной любви, удаленной от влечения к телу и, следовательно, полу, коль скоро пол и тело в рефлексии русского символизма зачастую отождествлялись. Максимилиан Волошин, например, писал: «Эрос идет вверх по тем же самым ступеням, по которым пол шел вниз» [Волошин 2008, 829]. Тело, как первая стадия эротического влечения, последовательно отбрасывается на пути к высшей любви, так что достижение этой любви необ- ходимо требует отрицание пола. В случае Цветаевой эта, как кажется, пропис- ная платоника приобретает парадоксальный характер: любовь, представляющая собой яростное напряжение между полюсами, должна, чтобы воплотиться, раз- миноваться в противоположные стороны: «любовное разъединение оборачива- ется наисовершеннейшим из соединений» [Цветаева 1993–1995, V, 485]. Об этом строки из стихов, обращенных к Пастернаку: Дай мне руку – на весь тот свет! Здесь мои обе заняты. То же самое в цитате из письма ему же от 19 ноября 1922 г.: «Я не люблю встреч в жизни: сшибаются лбом. Две стены. Так не проникнешь. Встреча должна быть аркой: тогда встреча – над. – Закинутые лбы!» [Цветаева 1993– 1995, VI, 226]. Теперь мы имеем возможность подойти непосредственно к поэтике Цве- таевой. Мы сказали, что к Цветаевой применима категория «женского письма» в понимании его как творчества подчеркнуто телесного [Сиксу 2001], в первую очередь ввиду обилия телесной изобразительности. Мы бы могли, вслед за Цве- таевой, назвать эту речь «неодолимыми возгласами плоти» (курсив наш. – Д. Б .,