V Милоновские краеведческие чтения

122 лись. М. Волошин (о чем пишет Цветаева в очерке «Живое о живом») удивлял- ся, что она постоянно надевает чепец, чтобы закрыть волосы; и на вопрос, все- гда ли она будет брить их, Цветаева отвечает – «всегда» [Цветаева 1993–1995, IV, 162]. Об этом же противоречии говорит инвертированная гендерная роль в стихотворении «Быть мальчиком твоим светлоголовым.» из цикла «Ученик», которую можно расценить как попытку приятия своей сексуальности в муж- ской роли. Тем не менее образ золотистых кудрей значительно изменяется и приобретает иную коннотацию по мере того, как физиологически изменяет- ся и сам автор. Если прежде этот образ служил только атрибутом женствен- ности (на манер своевольных кудрей Анны Карениной), то в дальнейшем, по мере старения, как только волосы начинают седеть, Цветаева проникается презрением к светлым волосам. Образ женских кудрявых волос – один из зна- ковых в женской лирике (см. стихотворение Мирры Лохвицкой «В кудрях каш- тановых моих»). А у Гулрухсор Сафиевой образ женщины такой. Посвящение подруге Амаль Ханум Гаджиевой, потерявшей в одночасье двух взрослых дочерей… Одинокая женщина разбитое сердце имеет, Усталое тело и уставшую душу имеет. От поисков без желанных желаний, В одиночестве своём она потухший факел имеет. Меня, Судьба моя, больше не тревожь, Не оставляй меня одну в бессонную ночь. Ушедшим родненьким моим скажи, пусть придут... Обращение Цветаевой с одной стороны, – дань традиции, доказательство взаимосвязанности женских текстов, с другой стороны, попытка преодоления нормативной женственности (подробнее об этом в статье В. Г. Макашиной [Макашина 1998]). Сравним насильственную образность в стихотворении «Скоро уж из ласточек в колдуньи…» при обращении к утраченной молодости: Полосни лазоревою шалью, Шалая моя! Пошалевали Досыта с тобой! – Спляши, ошпарь! Золотце мое – прощай – янтарь! Неспроста руки твоей касаюсь, Как с любовником с тобой прощаюсь. Вырванная из грудных глубин – Молодость моя! – Иди к другим! [Цветаева 1993–1995, II, 65]. В стихотворении «В мешок и в воду – подвиг доблестный...» прямо проти- вопоставляется привлекательность кудрей и внетелесная (духовная) симпатия: «Кудрям – все прихоти прощаются / Как гиацинту – завитки» [Цветаева 1993– 1995, I, 527]. Женский пол, чьим символом выступают золотистые волосы, обо- рачивается «ношей и обузой» («Молодость моя! Моя чужая...»), препятствием,