V Милоновские краеведческие чтения

121 остается последнее, в каком-то смысле невытравимое, – женское письмо. Цве- таева старалась вырваться за пределы пола, но, все же находясь внутри женско- го тела, могла освободиться от него только посредством женского же письма. Сама внешность Цветаевой, по воспоминаниям современников, отличалась броской амбивалентностью: широкий размашистый шаг, крепкое мужское ру- копожатие, широкие и грубые плечи неоднократно отмечались в мемуарах Р. Гуля, М. Слонима и других [Зусева 2021, 441–442]. По словам М. Волошина, эти черты больше подошли бы для «римского семинариста», нежели для утон- ченной поэтессы [Цветаева 1993–1995, IV, 162]. Сама Цветаева говорила, что «Бог, давший ей широкие плечи и крепкие руки, знал, что он делал. Но Бог, давший ей при этом такую душу, – определенно не знал» [Цветаева 2000–2001, I, 312]. В этом, кроме указания на уникальность цветаевского образа, содер- жится намек на центральный конфликт, ставший причиной глубокого внут- реннего разлада. В «Записных книжках», письмах, свидетельствах можно ясно наблюдать, что Цветаева недовольна собственным телом. Она признается, что стыдится своих «квадратных ступней» [Цветаева 2000–2001, II, 359], что ее «широкие и сильные руки», мужские прозвища, отсутствие женской красоты и присутст- вие литературного дара – «не принесли ей и половины, тысячной доли той любви, которая достигается одной наивной женской улыбкой» [Цветаева 2000– 2001, II, 388]. В другом месте она добавляет: «Я так и не обжила другую часть себя – свое тело» [Цветаева 2000–2001, I, 354]. В «Записных книжках» 1930-х гг. описывается случай, когда Цветаева и ее дочь Аля прогуливались по Монпар- насскому бульвару в Париже. За ними увязался незнакомый мужчина, которого Цветаева попробовала «отшить» и обратилась к другому прохожему за помо- щью: «Этот мужчина нас преследует...», – сказала она. На что сам «преследова- тель» ответил: «Во-первых, Вас я не преследую, Вы отвратительны [affreuse]. Я преследую другую». «Affreuse?», – недоумевает Цветаева в записях; но и до- бавляет после недолгого размышления, что если она и не «отвратительна», то «не интересна», с чем «совершенно соглашается». «Но больно, так en plein [в «солнечное сплетение»], перед всеми», – признается Цветаева и завершает неожиданным выводом: «Что-то пора. Пора с чем-то в своем сознании (ибо нигде кроме не существую) покончить» [Цветаева 2000-2001, II, 420]. С чем именно? Наиболее четко отношение Цветаевой к собственному полу можно просле- дить по развитию отношения к самому говорящему атрибуту женственности, по ее мнению, – к образу кудрявых золотистых волос. Они очень часто упоминают- ся в стихах Цветаевой (см. «О, сколько их упало в эту бездну», «Кто создан из камня, кто создан из глины», «Золото моих волос», «В мешок и в воду – подвиг доблестный», «Эти пеплы сокровищ» и т. п.). В цикле «Подруга» она писала: Вспомяните: всех голов мне дороже Волосок один с моей головы [Цветаева 1993–1995, I, 228]. Однако при частотном упоминании образа «распутных кудрей», Цветаева никогда их не имела и, более того, – коротко остригала волосы, чтобы добиться нужного эффекта, но – безуспешно: волосы оставались прямыми и не завива-