V Милоновские краеведческие чтения

120 Амбивалентность гендерной идентичности обостряется в стихотворениях из цикла «Подруга», где цветаевская страстность разгорается в полную силу. Цветаева наделяет себя «душой спартанского ребенка», участвует в этой люб- ви, названной «поединком своеволий», как равносильная соперница своей воз- любленной. Об этом писалось в работе В. Б. Зусевой [Зусева 2021, 450], отме- чавшей названный мотив в стихах «Под лаской плюшевого пледа.» (из кото- рых, впрочем, не следует вычеркивать и эротический подтекст). Далее, нельзя не учесть и характерную фразу из стихотворения «Могу ли не вспоминать», которую можно свободно переносить и на цветаевскую лирическую героиню: – Не женщина и не мальчик, Но что-то сильней меня! [Цветаева 1993–1995, I, 224]. Цветаева признавалась в 1920 г.: «Область пола – единственная, где я не четка» [Цветаева 2000–2001, I, 79]. Действительно, для Цветаевой, равно увле- ченной страстью к мужчине, было характерно переходить и на мужскую роль в отношениях с женщиной: «Как вы меня дразнили мальчиком / Как я вам нра- вилась такой» [Цветаева 1993–1995, I, 221]. Но дело здесь именно в том, что сама себя Цветаева ощущала на скрещении пола, говорила, что «не нравится полу» (в целом – и мужскому, и женскому), и ввиду этой женской неполноцен- ности – дефицита, по выражению Шевеленко, – восстанавливала как бы перво- родный человеческий облик, явленный в андрогинном виде. Однако эта «андро- гинность» существует только de jure, в то время как de facto всюду, на месте гармонии, обнаруживается гендерное противоречие. Иными словами, мы счи- таем, что заявляемая Цветаевой «андрогинность» остается только отодвигае- мым горизонтом, утопией, в принципе не реализуемой на практике. На этом следует остановиться особо. В «Записных книжках» послереволюционных годов Цветаева много раз- мышляет на тему пола. Прежде всего следует сказать, что ее мучительные по- иски были востребованы самим духом эпохи, беспрестанно рефлексировавшим на эту тему – тексты Максимилиана Волошина и Василия Розанова, медитации Вячеслава Иванова, Зинаиды Гиппиус и других символистов, надо полагать, были хорошо известны Цветаевой. К тому же они предлагали философскую ба- зу для того, чтобы осмыслить свое тело и себя как носителя половой принад- лежности. Цветаева, как было сказано, не только признавалась в письме Пас- тернаку, что «не нравится полу», но добавляла, что испытывает «невозмож- ность стать телом» [Цветаева 1993–1995, VII, 264], что «женственность в ней не от пола, а от творчества» [цит. по: Шевеленко 2002, 139]. Помимо прочего, за- являя в стихах, что «она не женщина, а птица» [Цветаева 1993–1995, I, 436], она как бы открещивается от пола во благо чего-то иного, что находится за его пре- делами. «Собственный пол, – пишет Шевеленко, – Цветаева поначалу описыва- ет как андрогинность, но чем дальше, тем более – как дефицит женского нача- ла, который, однако, не восполнен началом мужским (как следовало бы по «арифметике» Вейнингера), а «заполнен» вакуумом. Иначе говоря, ее пол – это дефицит пола» [Шевеленко 2002, 138]. Мы вправе тогда сказать, что от пола