V Милоновские краеведческие чтения

119 право говорить про «женское письмо» как письмо телом, где язык, тело и пол последовательно отождествляются. Следующее высказывание Э. Сиксу вполне применимо к Цветаевой: «В самом деле, она физически материализует свою мысль; она выказывает ее своим телом» [Сиксу 2001, 806]. В то же время пони- мание текста как тела было характерно для постструктурализма в целом [Барт 1989, 473–474]. Но отчего цветаевский стих всегда идет против тела? Ответ на этот вопрос можно предложить как в метафизическом, так и интимно-биогра- фическом ракурсе. И. Шевеленко в работе «Литературный путь Цветаевой» говорит про цве- таевское тяготение к андрогинности. На ранних этапах развития поэтической манеры Марина Цветаева дебютирует в сфере камерной лирики, тематически ограниченной образами комнаты и дома. Вдохновившись опытом «Дневника» Марии Башкирцевой, Цветаева вслед за ней уподобляет стихи дневнику, вы- ступает от лица девочки, заявляя о себе вне «мужского костюма», как выразил- ся М. Волошин. Содержание самих стихов, однако, говорит в большей степени про девичье мировосприятие, нежели «женское» в возрастном смысле. Напри- мер, в стихотворении «Пленница» это детская мечтательность, которая находит себе опору в образах испанской принцессы в дортуаре, тоскующей по «новым платьям», игрушкам, «кудрявому пажу» и т. д. [Цветаева 1993–1995, I, 57]. Сама Цветаева пишет в другом стихотворении: Ты – принцесса из царства не светского, Он – твой рыцарь, готовый на все... [Цветаева 1993–1995, I, 11]. Цветаева и в дальнейшем продолжает путь Марии Башкирцевой, принима- ясь за «Юношеские стихи». Но чем более она двигается по намеченной траек- тории, тем более ощущает тематическую тесноту ультраженственной лирики. Переломным годом, когда Цветаева отходит от изначальной манеры, стоит счи- тать 1916 г., – период, когда Цветаева расстается с Софией Парнок, после чего поэтическая форма ее стихов переживает сильные трансформации. Как утверж- дала А. Герцык, в 1915 г., «большое страдание постигло ее (Цветаеву. – Д. Б., А. Г .) и выковывает из ее души новую форму» [цит. по: Шевеленко 2002, 95]. На этот период и приходится более глубокое осмысление пола, гендерных про- тиворечий, обнаженных этим разрывом. Нельзя, впрочем, сказать, что цветаевская женственность была конвенцио- нальна и до этого перелома: отсюда, например, ироническая интонация в ран- нем стихотворении «Только девочка», когда лирическая героиня тоскует по «струне» и «мечу», традиционно относимым к мужскому амплуа [Цветаева 1993–1995, I, 143]. Об этом же говорит и гендерная «программа», сформулиро- ванная в стихотворении «В Люксембургском саду» и ставшая принципом, ко- торого Цветаева старалась придерживаться: Я женщин люблю, что в бою не робели, Умевших и шпагу держать, и копье, – Но знаю, что только в плену колыбели Обычное – женское – счастье мое! [Цветаева 1993–1995, I, 54].