К первой странице К началу раздела

Ф.М.Достоевский

Достоевский Фёдор Михайлович (1821 – 1881) – русский писатель.

Лев Толстой и Достоевский так и не встретились, хотя каждых из них мечтал о знакомстве. Оба присутствовали на публичной лекции Вл. Соловьева о Богочеловечестве. Но их общий друг Н. Н. Страхов по только ему ведомым соображениям не счел нужным представить писателей друг другу. Через два года – в 1880 г. – Тургенев и Григорович отговорили Достоевского от поездки в Ясную Поляну, заявив, что, по всей вероятности, Толстой “сошел с ума”.

И все же встреча состоялась – на расстоянии, не в пространстве – во времени. Они с жадностью читали произведения друг друга. Восхищались одними и восставали против других. Не жалели сил на взаимооценки, критические разборы. При всем различии художественных исканий, они были едины в главном – верили в Бога как источник добра и любви, в христианское возрождение человека и человечества, в нравственный прогресс общества через свободное волеизъявление личности.

Достоевский внимательно следил за творчеством своего великого современника. Для него Л.Т. не был “бесспорным гением”, таковыми он считал “Ломоносова, Пушкина и частию Гоголя”. “Вся же плеяда … (и автор “Анны Карениной” в том числе) – писал Достоевский, - вышла прямо из Пушкина…” И далее: “Анна Каренина” – вещь, конечно, не новая по идее своей, но неслыханная у нас доселе. Вместо неё мы, конечно, могли бы указать Европе прямо на источник, то есть на самого Пушкина… Тем не менее “Анна Каренина” есть совершенство как художественное произведение, подвергнувшееся как раз кстати, и такое, с которым ничто подобного из европейских литератур в настоящую эпоху не может сравниться, а во-вторых, и по идее своей это уже нечто наше, наше своё родное…”. Л.Т. для Достоевского – “огромный талант, значительный ум и весьма уважаемый интеллигентною Россиею человек…”. Говоря об “Анне Карениной” как “факте особого значения”, Достоевский сумел увидеть в романе то, что стало очевидным лишь через сто с лишним лет. “Во взгляде же русского автора на виновность и преступность людей, – писал он о Л. Т., – ясно усматривается, что никакой муравейник, никакое торжество “четвертого сословия” никакое уничтожение бедности, никакая организация труда не спасут человечество от ненормальности, а следственно, и от виновности и преступности”. Не спасут потому, что “сам судья человеческий, – убежден Достоевский, – должен знать о себе, что он не судья окончательный, что он грешник сам, что весы и мера в руках его будут нелепостью, если (курсив писателя – В. Р.) сам он, держа в руках меру и весы, не преклонится перед законом неразрешимой еще тайны и не прибегнет к единственному выходу – Милосердию и Любви”. Критику “Анны Карениной” казалось, что исход “гениально намечен поэтом в гениальной сцене романа еще в предпоследней части его, в сцене смертельной болезни героини романа, когда преступники и враги вдруг преображаются в существа высшие, в братьев, все простивших друг другу, в существа, которые сами, взаимным прощением, сняли с себя ложь, вину и преступность...”.

Известие о смерти Достоевского буквально потрясло Л.Т. “Я никогда не видал этого человека, – писал он в начале февраля 1881 г. Н. Н. Страхову, – и никогда не имел прямых отношении с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. <...> Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне дорог, и я плакал, и теперь плачу”. Можно было предположить, что подобные слова вызваны неожиданностью трагического известия, если бы не было более ранних свидетельств глубокого и искреннего интереса Л.Т. к творчеству и личности Достоевского. “На днях нездоровилось, – читаем в письме к Н. Н. Страхову от сентября 1880 г., – и я читал Мертвый дом. Я много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая Пушкина. Не тон, а точка зрения удивительна – искренняя, естественная и христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался вчера целый день, как давно не наслаждался”.

“Записки из Мертвого дома” Л.Т. воспринял как “образец высшего, вытекающего из любви к Богу и ближнему искусства”. Ставя Достоевского в один ряд с Гюго и Диккенсом, он находил в его произведениях “чувства, влекущие к единению и братству людей”. Он полагал, что такого рода чувства “свойственны не одним людям высших сословий”, но всем людям без исключения.

В “Круг чтения” Л.Т. включил два отрывка из “Записок” Достоевского – “Смерть в госпитале” и “Орел”. Оказавшись в “недельном контексте” книги, они приобрели то особое звучание, которое придавал им Толстой. Мир Достоевского сопрягается с раздумьями автора и составителя “Круга чтения” о сущности и предназначении человека, об истинном и ложном в нашей жизни, о степени свободы и несвободы личности. Светом христианского сострадания, милосердия, любви освещены многие страницы “Записок из Мертвого дома”. Тургенев сравнивал роман с дантовым “Адом”, Герцен – со “Страшным судом” Микеланджело. Л.Т. увидел исходящий с его страниц свет христианского человеколюбия, той необычайной религиозности, которая восстанавливает в погибшем человеке веру и душу.

После Пушкина Достоевский был вторым русским писателем, произведения которого Л.Т. читал в течение всей своей творческой жизни и читал основательно, с особым интересом, и это несмотря на отторжение художественной манеры автора “Преступления и наказания”. “...У Достоевского, – говорил он, – при всей его безобразной форме, попадаются часто поразительные страницы, и я понимаю Тэна, который зачитывался Достоевским. Читаешь и захватываешься тем, что чувствуешь, что автор хочет сказать тебе самое лучшее, что есть в нем, и пишет он тоже потому, чтобы высказать то, что назрело в его душе”. О том, как Л.Т. читал Достоевского, есть свидетельство и в дневнике В. Ф. Лазурского. “Возвратившись домой около десяти часов вечера, – гласит запись от 10 июля 1884 г., – застали Николая Николаевича читающим книгу В. Розанова о Достоевском (речь идет о книге “Легенда о Великом инквизиторе” В. В. Розанова. – В. Р.). Мы подсели и стали слушать. Чтение книги Розанова, как условились Страхов с Львом Николаевичем, будет продолжаться и следующие дни. Поэтому я думаю, что мнение Льва Николаевича о Достоевском дальше обрисуется рельефно. Теперь, между прочим, он говорил, что Достоевский – такой писатель, в которого непременно нужно углубиться, забыв на время несовершенство его формы, чтобы отыскать под ней действительную красоту. А небрежность формы у Достоевского поразительная, однообразные приемы, однообразие в языке”. О небрежности Достоевского Л.Т. писал и говорил не однажды. Тем более интересно то, что сообщает по этому поводу в своих воспоминаниях П. А. Сергеенко. “К Достоевскому, – пишет он, – Л. Н. Толстой относится, как к художнику, с глубоким уважением, и некоторые его вещи, особенно “Преступление и наказание” и первую часть “Идиота”, Лев Николаевич считал удивительными, “Иная даже небрежная, страница Достоевского, – как-то сказал Лев Николаевич, – стоит многих томов многих теперешних писателей. На днях для “Воскресения” я прочел его “Записки из Мертвого дома”. Какая это удивительная вещь”.

В разговоре с Л. И. Веселитской (В. Микулич) для нас особенно важно замечание Л.Т. о Достоевском: “Его, где ни раскрой – ясно видишь его мысли, и чувства, и намерения, его ощущения, все, что в нем накопилось, что его переполнило и требовало выхода”.

Откроем и мы одну из великих книг Достоевского – его последний роман “Братья Карамазовы”. В яснополянской библиотеке писателя хранится 13-й том из полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского, изданного почти сразу же после его смерти. Он вышел в 1882 г. и содержал в себе первую половину романа. Много раз Толстой держал эту книгу в руках. Она вызывала в нем разноречивые чувства: от восторга до неприятия. Но какая-то загадочная сила притягивала Л.Т. к этому произведению. “Братья Карамазовы” стали для него поистине роковой книгой.

Знакомство Л.Т. с последним романом Достоевского началось, видимо, сразу же после выхода его в свет. 24 августа 1883 г. на вопрос Г. А. Русанова “Братьев Карамазовых” вы читали?” Толстой ответил весьма резко: “Не мог дочитать. Мало того, что они (герои – В. Р.) говорят языком автора, они говорят каким-то натянутым, деланным языком...”. В 1892 г. Л.Т. повторно читает Карамазовых. 2 ноября в письме к Софье Андреевне он сообщает: “Читаем вслух Карамазовых” и очень мне нравится”.

В 1900-е годы имя Достоевского прочно стало в один ряд с именами великих художников и мыслителей. В Ясной Поляне, где собирались люди разных убеждений, споры о Достоевском не умолкали. Л.Т. прислушивался к ним, сохраняя при этом свой взгляд на мир художника. Да, он по-прежнему не принимал манеры его письма, но редко сомневался в значении его философско-нравственного творчества для судеб человечества.

“Достоевский, – говорил Л.Т. Черткову, – да, это писатель большой. Не то, что писатель большой, а сердце у него большое. Глубокий. У меня никогда к нему не переставало уважение”. Посетовав на то, что В. Ф. Булгаков считает Достоевского своим “любимым писателем”, Л.Т. в то же время добавил: “Но, конечно, это настоящий писатель, с глубоким исканием...”. За две недели до ухода Л.Т. неожиданно открывает для себя, что Достоевский “высоко ценится” среди читающей публики. И сам постарался раскрыть причину небывалого успеха автора “Братьев Карамазовых”: “Эти религиозные вопросы, самые глубокие в духовной жизни – они публикой ценятся. Я строг к нему именно в том, в чем я каюсь, – в чисто художественном отношении. Но его оценили за религиозную сторону – это духовная борьба, которая сильна в Достоевском...”.

Читая “Анну Каренину”, Достоевский был поражен истинно христианской точкой зрения писателя на мир. Каждый раз, обращаясь к страницам “Русского инока”, Толстой приходил в состояние “умиления” от христианского проникновения в сущность жизни. В апреле 1905 г. в зале яснополянского дома Толстой вслух начал читать главу из “Братьев Карамазовых” – “Поединок”. Читал он ее как великий художник, – замечает Д. П. Маковицкий и далее прибавляет: “Место, где офицер дает пощечину денщику, читал сильным голосом; где офицер жалеет о том, что сделал, – рыдал и глотал слезы. Когда закончил, был очень растроган. Лицо в морщинах, усталый”. Потом сидел, “погруженный в размышления, молчал”.

Шел 1910 год. Все ближе была та роковая ночь, когда он покинет Ясную Поляну. Всё острее чувство тревоги от сознания неразделенной любви с теми, с кем была пройдена большая часть пути. Всё жарче разгорались споры о завещании между друзьями и близкими. При живом Л.Т. думали о его смерти. Ему хотелось тишины и спокойствия, согласия и любви. Дом же раздирался противоречиями. Всё, что разворачивалось на глазах, было близко к абсурду. Но любовь к ближнему, та святая, единственная любовь, которой он служил всю свою жизнь, удерживала его от разрыва. Терпеть. Прощать, прощать бесконечное число раз, прощать всем все и вся, как когда-то прощали друг другу его герои. Он находил внутренние силы для воздержания от неприязни. Он молил Бога дать ему мудрости в минуты отчаяния. Он призывал рядом живущих к долготерпению, понимая, что этого требует от него всеблагое начало любви.

В эти тяжёлые для себя дни Л.Т. вновь обращается к чтению романа “Братья Карамазовы”. Дневниковая запись 12 октября 1910 г. гласит: “Встал поздно. Тяжелый разговор с Софьей Андреевной. Я больше молчал... Занимался поправкой о социализме... После обеда читал Достоевского”. Накануне он записывает о том, что “любовь к детям, супругам, братьям это образчик той любви, какая должна и может быть ко всем”. И далее: “Надо быть, как лампа, закрытым от внешних влияний – ветра, насекомых и при этом чистым, прозрачным и жарко горящим”.

18 октября чтение продолжается. Л.Т. удивляется “неряшливости, искусственности, выдуманности” Достоевского. А рядом с этим – дурная погода, “хорошая готовность к смерти”, тяжелое впечатление от двух просителей, сознание вины, физическая слабость.

В ночь на 19 октября тяжелый разговор с Софьей Андреевной. Л.Т. долго не может заснуть, долго не может подавить в себе “недоброе чувство”. В дневнике появляются мысли об относительности времени и пространства, о Боге, которого сознаешь в себе, в других, а стало быть, и “в Нем самом”. Ощущение смерти – “близка перемена. Хорошо бы прожить последок лучше”. Примирение с Софьей Андреевной. Л.Т. говорит ей “про то, что, если есть ненависть хоть к одному человеку, то не может быть истинной любви”. И далее: “Дочитал, пробегал 1-й том Карамазовых. Много есть хорошего, но так нескладно. Великий инквизитор и прощание Зосима”.

Читая в этот раз роман, он выделил для себя самое сокровенное в поучениях старца Зосимы. В главе о господах и слугах он отчеркнул близкую ему мысль: “чем беднее и ниже человек наш русский, тем и более в нем сей благолепной правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды во множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения нашего вышло! Но спасет Бог людей своих, ибо велика Россия смирением своим”.

Как гимн звучат отчеркнутые Толстым в тексте романа слова Зосимы о вселенском, божественном чувстве любви: “Раз, в бесконечном бытии, не измеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему духовном существу, появлением его на земле, способность сказать: “Я есмь, и я люблю”. Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, но возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным”. Трагическим аккордом начинается этот гимн: “Отцы и учители, мыслю: “Что есть ад?” Рассуждаю так: “Страдание о том, что нельзя уже более любить”. Л.Т. не только отчеркнул весь этот абзац, но и отметил его знаком NB (отметь: хорошо). Он сделал эту пометку за 9 дней до ухода из Ясной Поляны. Вечером, 19 октября, он сказал Софье Андреевне: “Сегодня я понял то, за что любят Достоевского, у него есть прекрасные мысли”.

За день до ухода – 26 октября – Л.Т. видит сон: “Грушенька, роман, будто бы, Н. Н. Страхова” (58, 123). В этот же день он заехал к М. А. Шмидт. Она была его другом, единомышленником, человеком глубоким и тонко чувствующим чужое горе. “Он, – вспоминает Е. Е. Горбунова, – долго сидел у нее и, уходя, сказал, что он решил уйти.

– Это слабость, Лев Николаевич, – оказала она, – это пройдет, потерпите.

– Слабость, – подтвердил Лев Николаевич. – Только это уже не пройдет”.

“...Если есть ненависть хоть к одному человеку, то не может быть истинной любви”.

В тот же день, 19 октября, Л.Т. выделил для себя слова об аде и страдании, когда нельзя больше любить в мире этом. Толстой признавался, что он ничего не понимает в Боге, который есть сам в себе. Для него это было рассуждением излишним и даже “вредным”. “Но не то с Богом-любовью, – писал он за год до ухода. – Этого я наверно знаю. Он для меня все, и объяснение и цель моей жизни”. Кстати, в этот же день, когда сделана эта запись, Л.Т. “читал немного Достоевского”.

Милосердие, Любовь, Сострадание – это то, ради чего жили, мучились и совершали открытия два великих человека. Они знали, как непросто сохранить веру в святая святых. Но как бы трагически ни складывалась их жизнь, она всегда была освещена божественным светом Христа. И Толстому, и Достоевскому всегда были дороги евангельские слова: “И познаете истину, и истина сделает вас свободными”.

Ремизов В.Б.

К первой странице К началу раздела