Молодое поколение и Л. Н. Толстой: актуальные стратегии 2025

Молодое поколение и Л. Н. Толстой: актуальные стратегии прочтения классики: Международные студенческие Толстовские чтения 26 с высшими началами. При этом он не просто отрицает толстовскую идею, а как бы продолжает её «от обратного», рассматривая те же вопросы (о природе человека, о границах добра и зла, о смысле существования) с позиции интеллектуального скепсиса. На философском уровне различие между Толстым и Кржижановским сводится к разному центру смыслотворчества. Для Толстого центральной является этика как нравственная установка, в которой любовь к ближнему и духовное преображение выступают критериями жизни и спасения. В текстах Толстого проблема смерти, раз- решается именно через нравственное прозрение и религиозно-моральную реинтер- претацию бытия, язык здесь стремится к дефиниции, к артикулированию устойчи- вых смыслов. Так, например, в рассказе «Смерть Ивана Ильича» автор фиксирует мучительное осознание смертности и одновременно возможность духовного про- зрения: «Иван Ильич видел, что он умирает, и был в постоянном отчаянии. В глу- бине души Иван Ильич знал, что он умирает…» [4, с. 47]. Кржижановский же, напротив, ставит в центр познания не нравственную волю, а эпистемологию и онтологию, он исследует границы знания, условия воз- можного и невозможного, механизмы распада семантики. Так, рассказ «Автобио- графия трупа» демонстрирует интерес к онтологической шаткости: «Кем бы Вы ни были, человек из комнаты 24, … я, труп, согласен чуть-чуть потесниться. Жи- вите…» [5, с. 510]. Различие между подходами к человеческой смертности у Толстого и Кржи- жановского проявляется в обращении обоими писателями к силлогизму о Кае. Силлогизм «Кай – человек; люди смертны; следовательно, Кай смертен» у Тол- стого выступает не просто рассуждением, а символом человеческой ограничен- ности перед лицом всеобщего закона. В «Смерти Ивана Ильича» этот логический ход превращается в модель сознания, впервые осознавшего собственную смерт- ность, герой переживает не только физическую агонию, но и нравственное раз- облачение своей прежней жизни: «Он в них видел себя, все то, чем он жил, и ясно видел, что все это было не то, все это был ужасный огромный обман, закрываю- щий и жизнь и смерть» [4, с. 75]. Логика, привычно воспринимаемая как инстру- мент познания, в толстовском контексте становится источником ужаса: герой сталкивается с невозможностью примирить личное «я» с безличной необходимо- стью. Однако стоит заметить, что у Толстого этот ужас не финален, финалом ока- зывается прозрение, пережитое почти как спасение: «Какая смерть? Страха ни- какого не было, потому что и смерти не было. Вместо смерти был свет. – Так вот что!.. – вдруг вслух проговорил он. – Какая радость!» [4, с. 86]. Именно это «свет- лое» окончание показывает, что у Толстого смерть способна превратиться в ду- ховное пробуждение. Кржижановский, обращаясь к тому же силлогизму в «Записных тетрадях», переосмысливает его: «Следовательно, Кай, хоть немножко, да человек» [6, 324]. Если у Толстого силлогизм фиксирует смертность человека, то у Кржижанов- ского ошибка в рассуждении становится способом утвердить человечность. У Кржижановского парадокс функционирует как инструмент: отрицание ведёт не к примирению с трансцендентным, а к фрагментации и игре с референциями.