V Милоновские краеведческие чтения

5 шему: « Раевский, молоденец прежний, / А там уже отважный сын, / И Пушкин, школьник неприлежный / Парнасских девственниц-богинь, / К тебе, Жуковский, заезжали, / Но к неописанной печали / Поэта дома не нашли » [А. С. Пушкин. За- писка к Жуковскому: «Раевский, молоденец прежний...» (1819), НКРЯ]. А вот к племяннику обращается дядя – Василий Львович Пушкин: « Пус- тые критики достоинств не умалят; / Жуковский, Дмитриев тебя и чтут и хвалят » [В. Л. Пушкин. А. С. Пушкину: «Племянник и поэт! Позволь, чтоб дядя твой...» (07.1830), НКРЯ]. « Брата обнял в нем Жуковский », – написал о Пушкине П. А. Вяземский в стихотворении «Из поминок». В стихотворении Б. А. Ахмадулиной «Отступ- ление о Битове» в поэтическом контексте рядом с Пушкиным возникают «Жу- ковский и Данзас», их «опека и охрана». С. Липкин в стихотворении «Какой тяжелый мрак, он давит, как чугунный…» (о Жуковском в загробном мире) пишет о стране мертвых: « Но Пушкина и там пророчествует слово / И тень ученика убитого жива » [С. И. Липкин. Жуковский: «Какой тяжелый мрак, он давит, как чугунный…» (1994), НКРЯ]. Следующая мифологема – Жуковский-балладник. Она представлена во многих стихотворениях, написанных как современниками стихотворца, так и поэтами следующих эпох. «Другом “Светланы”» называет его В. Л. Пушкин. В стихотворении А.Ф. Воейкова представлен следующий комический портрет Жуковского: « Вот Жуковский! В саван длинный / Скутан, лапочки крестом, / Ноги вытянувши чинно, / Черта дразнит языком. / Видеть ведьму вобража- ет… » [А. Ф. Воейков. Дом сумасшедших: «Други милые, терпенье!..» (1814– 1839), НКРЯ]. О мистических образах своих баллад Жуковский и сам упомина- ет в ироничных автохарактеристиках: « старожил московский, / Мучитель струн, гроза ушей, / Певец чертей / Жуковский » [В. А. Жуковский. «Поэт наш прав: аль- бом – кладбище...» (1831), НКРЯ]; « Тот дьявольский писатель, / Тот вестника издатель, / Жуковский » [В. А. Жуковский. «По щучьему веленью...» (1810), НКРЯ]. О литературных предпочтениях Жуковского напишет век спустя Саша Черный: « Василий Жуковский / Любил романтических рокот баллад » [Саша Чер- ный. Баллада о русском чудаке: «Василий Жуковский...» (1924), НКРЯ]. А в следующем тексте содержится отсылка уже не к балладам, а к очень важ- ному, знаковому, концептуальному поэтическому образу, созданному Жуковским – к Лалле Рук: « Так и Жуковский наш, любимый Феба сын, / Сокровищ языка счастливый властелин, / Возвышенного полн, Эдема пышны двери, / В ответ ру- гателям, открыл для юной пери » [К. Ф. Рылеев. Послание к Н. И. Гнедичу: «Пи- томец важных муз, служитель Аполлона...» (06.1821–12.1821), НКРЯ]. Рецепция творчества Жуковского в русской лирике – это и отсылка к его античным балладам, к стихотворным сказкам и к переводам Гомера (частично «Илиады» и полностью «Одиссеи»), которые осуществлялись гекзаметриче- ским стихом. А. С. Янушкевич писал о том, что «повествовательная поэзия» Жуковского (сказки, баллады и повести 1830-х годов) потребовала обращения к «новым стиховым моделям (белый ямб, сказовый гекзаметр)» [4, с. 384]. Об этом же пишет в своем стихотворении Ю. Н. Верховский: « Вспомни: когда-то Жуковский для “гексаметрических” сказок / Смело, находчиво – “свой сказоч-