ТОЛСТОВСКИЙ СБОРНИК 2008г.Ч1.

234 нравственном усовершенствовании, в следовании заповедям Евангелия залог спасения и человека, и общества в целом. В «Воскресении» свое неприятие идеи насильственной смены власти Л.Н. Толстой воплотил в образах политических. Посещая тюрьму, Нехлюдов невольно вовлекается в контакт с политическими. Сначала – с Богодуховской – некрасивым, беспомощным, жалким запуганным существом, с худым желтым некрасивым лицом . У Богодуховской изначально не было ни уверенности в себе, ни плана действия, а была лишь трогательная решимость чем-нибудь помочь другим: «<…> хочу быть полезной людям и ничего не могу, потому что ничего не знаю» [Толстой, 1964, 191], – призналась она Нехлюдову. Богодуховская ходит вертлявой походкой, ее желтая тонкая жилистая шея выступает из смятых и грязных воротничков кофточки [См. Толстой, 1964, 207]. После антиэстетического портрета Богодуховской, который изначально дискредитирует ее жизненную позицию, автор-повествователь больше не называет ее по звучной, многообещающей фамилии; в дальнейшем она выступает только как «Вера Ефремовна» или «она», что снижает этот образ. При этапировании заключенных Нехлюдов видит, что Вера Ефремовна еще больше похудела, пожелтела и подурнела; она говорит решительно, а глядит «нерешительно и испуганно» [Толстой, 1964, 435], раздражает всех неестественностью и взвинченностью. Вера Ефремовна случайно примкнула к политическим: она училась в консерватории и попала в тюрьму, когда после ареста «одной выдающейся личности» начались повальные чистки. Говоря о ней, смотритель тюрьмы жалеет, что пропадает большое дарование, которое могло бы выступать в концертах. В разговоре с Нехлюдовым Вера Ефремовна проявляет себя как жалкий, восторженный, неумный экзальтированный человек, у которого в голове полная путаница: она «с большим оживлением стала рассказывать о своем деле. Речь ее была пересыпана иностранными словами о пропагандировании, о дезорганизации, о группах, и секциях, и подсекциях, о которых она была, очевидно, вполне уверена, что все знали, а о которых Нехлюдов никогда не слыхивал. Она рассказывала ему, очевидно вполне уверенная, что ему очень интересно и приятно знать все тайны народовольства. Нехлюдов же смотрел на ее жалкую шею, на редкие спутанные волосы и удивлялся, зачем она все это сделала и рассказывала. Она жалка ему была, но совсем не так, как жалок был Меньшов-мужик, без всякой вины с его стороны сидевший в вонючем остроге. Она более всего была жалка той очевидной путаницей, которая была у нее в голове. Она, очевидно, считала себя героиней, готовой пожертвовать жизнью для успеха своего дела, а между тем едва ли она могла бы объяснить, в чем состояло это дело и в чем успех его» [Толстой, 1964, 207–208]. При описании внутренней несостоятельности Веры Ефремовны Л.Н. Толстой в семи подряд идущих предложениях ни разу не называет ее по имени, но